Что такое любовь? Сходу хочется сказать, что она призвана очищать нас от всего неприятного, сглаживать острые углы, делать нас мягче, добрее и терпимее.

Но реальная близость устроена далеко не так однозначно, и рядом с нежностью, привязанностью и желанием быть вместе всегда живёт агрессия.

Нам интуитивно не нравится эта мысль потому что всем нам хочется всё-таки оставить любовь чем-то светлым, а агрессию вынести куда-то в другое место, к ссорам, грубости, токсичности, патологическим отношениям, к людям, которые «не умеют любить», но проблема как раз в том, что чем важнее нам человек, тем сильнее он влияет на нас, а значит тем сильнее он может нас задевать, расстраивать, фрустрировать, вызывать обиду, напряжение и злость, и это довольно естественное следствие того, что другой человек занимает внутри нас большое место.

И действительно во многом именно так и происходит, и мы наполняемся через любовь, залечиваем внутренние раны, получаем заботу, которая нам так нужна.

Когда другой человек не очень значим для нас, мы легче переносим его несовпадение с нашими ожиданиями, легче выдерживаем его забывчивость, непонимание, невнимательность к нам, но как только речь идёт о близости, всё меняется, потому что от любимого человека мы хотим уже не просто симпатичного присутствия, а гораздо большего. И даже если мы не озвучиваем это, внутри нас всегда живёт надежда, что нас будут чувствовать, угадывать наши мысли и ощущения, нас будут выдерживать, принимать, не ранить в самых уязвимых местах.

И проблема в том, что чем сильнее эта надежда, тем болезненнее нами переживается реальность, в которой другой человек всё равно остаётся отдельным человеком, а не идеальным источником безусловной любви, к которой все мы бессознательно тянемся всем нутром.

Дело в том, что мы находимся в отношениях с огромным количеством старых ожиданий, дефицитов, жажды быть понятыми без слов, с глубокой детской мечтой о том, что найдётся кто-то, рядом с кем больше не придётся так сильно держать себя в руках, просить, объяснять, сталкиваться с непониманием, отвержением, пренебрежением, игнорированием, и всем тем, что раньше нас столько раз ранило. Вместе со взрослением эта мечта подавляется рациональным и взрослым пониманием, что это невозможно, но сама мечта при этом не исчезает внутри нас полностью. И столкновение с невозможностью получить безусловную любовь от близкого человека снова и снова неизбежно вызываетвнутри нас злость.

Я думаю, что мы не можем уйти от базового биологического принципа, который заключается в том, что фрустрация в целом всегда рождает агрессию. Это довольно простая идея, которую мы, однако, готовы признавать везде, кроме любви :)

Что я имею в виду под фрустрацией? Когда нечто важное не даётся нам, когда нас не встретили там, где хотелось, когда нас не поняли так, как было нужно, в психике поднимается энергия протеста. Иногда она ощущается как раздражение, иногда как обида, иногда как внезапное охлаждение, иногда как желание отстраниться или уколоть в ответ. И я думаю, что любовь не просто не отменяет эту реакцию, а только усиливает её, потому что в некотором смысле делает ставку еще выше.

Поэтому фраза о том, что чем больше мы кого-то любим, тем больше его ненавидим, звучит грубо только до тех пор, пока мы слышим в слове «ненавидим» что-то буквальное и криминальное. На самом деле речь здесь не о постоянной ярости и не о разрушительном влечении, а об амбивалентности, без которой вообще невозможно представить живую близость. Когда другой человек для нас очень важен, мы переживаем его сразу на нескольких уровнях, и рядом с любовью всегда оказывается агрессия как реакция на зависимость, на уязвимость, на невозможность полностью слиться, на то, что другой не совпадает с нами и никогда не совпадёт.

В психоаналитической традиции отношения рассматриваются как некое пространство, в котором встречаются две субъективности, каждая со своей историей, болью, ожиданиями и защитами. Не буду перегружать статью цитатами, их главная суть в идее, что нормальная любовь не является стерильной. В ней есть и нежность, и жадность, и благодарность, и ревность, и тяга к слиянию, и сопротивление, и злость. Чем более живы отношения, тем меньше в них некой «правильности» и тем больше в них внутренней сложности.

Поэтому проблемы в отношениях начинаются не с агрессии как таковой, а с тем, что ей не дают места. В нашей культуре вообще довольно сильный запрет на злость в любви, особенно если человек считает себя зрелым, осознанным, добрым и не желающим никому вреда. Очень многим кажется, что злиться на любимого человека стыдно, опасно, недостойно, что это признак неблагополучия, незрелости или скрытой жестокости. В итоге человек пытается не чувствовать то, что всё равно уже возникло.

Мы сглаживаем, подавляем, переводим в молчание, в натянутую вежливость, в рационализацию, в объяснение себе, что «ничего страшного», что «не стоит поднимать тему», что «я выше этого», и снаружи это выглядит вполне себе чинно-благородно. Люди не ссорятся, не выясняют отношения, не портят атмосферу. Только в контакте между ними воздуха в этой атмосфере становится все меньше и меньше.

Подавленная агрессия никуда не исчезает и не растворяется. Она просто теряет прямую форму и начинает жить обходными путями. Это уже не то состояние, где мы ясно говорим: мне больно, я злюсь, мне так не подходит, мне чего-то не хватает. Вместо этого появляются странные обиды, дистанция без названия, холодность, интонации с уколом, пассивная агрессия, желание не просить прямо, а ждать, что другой сам догадается, а потом внутренне наказывать его за то, что он не догадался.

Там же появляются провокации, через которые психика находит выход для всего того, что внутри давно копилось, но не признавалось. Это, кстати, очень важное место для понимания многих отношений, которые снаружи выглядят прилично, а внутри наполнены тяжестью. Не каждая пара разваливается от открытых ссор. Иногда контакт начинает портиться как раз там, где мы изо всех сил стараемся быть корректными и хорошими.

Когда агрессия запрещена, отношения могут сохранять фасад цивилизованности, но при этом становятся менее живыми, менее честными, менее телесными и менее плотными. В них появляется стерильность, и стерильность многими ошибочно принимается за безопасность.

Но живые отношения не могут состоять только из принятия и согласия, потому что тогда из них выпадает сам факт различия между двумя людьми. Агрессия в здоровом смысле нужна не для разрушения, а для обозначения себя.

Думали ли вы о том, что обычная просьба (казалось бы) тоже содержит в себе агрессию? Потому что в ней есть движение изнутри наружу, есть утверждение собственной потребности, есть риск занять место рядом с другим человеком и сказать: «мне от тебя что-то нужно».

Отказ, граница, несогласие, настойчивость, способность сказать «нет» или «я хочу иначе» тоже опираются на агрессию, но это та агрессия, которую многие почему-то не узнают, потому что привыкли связывать её только с насилием. Но на самом деле большая часть зрелой агрессии выглядит не так уж эффектно. Это не битьё тарелок и не крики. Это способность выдержать внутреннее напряжение и всё-таки оформить его в речь, в ясную просьбу, в ограничение, в прямое сообщение о своём неудовольствии, не разваливая при этом ни себя, ни другого. Когда человек говорит «мне так неудобно», «я не хочу так», «мне важно по-другому», «я сейчас раздражён», он уже не подавляет агрессию и не сбрасывает её в разрушительном виде, а использует её как энергию контакта.

И здесь важно не спутать признание агрессии с её разрядкой. Эти вещи часто смешивают, и тогда разговор об агрессии начинает звучать опасно, как будто мы собираемся оправдать любую импульсивность. Но признать агрессию не значит капитулировать перед каждым импульсом. Человек может чувствовать сильную злость и при этом не превращать её в акт разрушения. Более того, зрелость как раз и начинается там, где агрессия не отрицается, но и не обожествляется. Она выдерживается, осмысливается и получает форму, в которой остаётся место и для себя, и для другого.

Это особенно важно, если вскользь коснуться состояний, где регуляция аффекта действительно нарушена, и агрессия может вырываться слишком резко, импульсивно, с ощущением, что напряжение нужно срочно куда-то деть, иначе человек сам развалится. Тогда мы видим уже не валидизацию агрессии, а трудности с её удержанием. Поэтому я надеюсь на то, что эта статья, которая предназначена признать агрессию в любви, не будет воспринята читателем в романтизацию взрывов и скандалов. Смысл ровно в обратном: когда агрессии нет места в символическом виде, она либо уходит в пассивные формы, либо начинает прорываться слишком мощно. Ни то, ни другое не делает отношения глубже.

Ещё одна важная тема это прямая связь подавленной агрессии с сексуальностью. Многим хочется разделить любовь, секс, нежность, заботу и агрессию на разные категории, но наше тело не особо уважает наши моральные схемы. Сексуальность вообще тесно связана с активностью, с движением к другому, с напором, с готовностью занимать пространство, с проникновением, а всё это невозможно без агрессивной составляющей, не в смысле жестокости, а в смысле энергии вторжения в границу другого при его согласии и при сохранении связи.

Когда агрессия глубоко подавлена, человек часто начинает терять не только способность злиться, но и способность хотеть, настаивать, активнее входить в контакт, а не только отзываться на инициативу другого. И тогда исчезает не только прямота в отношениях, но и часть сексуальной живости. Желание становится более тусклым, телесность более осторожной, возбуждение менее свободным. Это не единственная причина сексуальных трудностей, но она очень частая. Невозможно всё время быть «хорошим», мягким, безопасным и бесконечно регулирующим себя, а потом по щелчку перейти в полнокровную сексуальность, где нужно больше напора, риска, захвата пространства и внутреннего разрешения идти к другому.

Поэтому признание агрессии в любви вообще-то делает отношения не грубее, а честнее. Когда пара перестаёт делать вид, что злости там быть не должно, у неё появляется шанс обращаться с этой злостью по-человечески, а не через обходные игры.

Когда человек разрешает себе заметить, что он не только любит, но и временами злится, раздражается, хочет оттолкнуть, не совпадает, ему становится проще не вытеснять это в манипуляции, не заворачивать в холодность и не пугаться каждого внутреннего всплеска как катастрофы.

Любовь без злости была бы возможна только между двумя существами, которым друг от друга ничего не нужно, которые не зависят друг от друга, не надеются, не ждут, не сталкиваются с нехваткой, не ищут отклика и не рискуют быть задетыми. Но тогда это была бы не любовь, а аккуратное сосуществование без глубины. Настоящая близость всегда дороже обходится психике. Она будит старые травмы, делает нас более уязвимыми и более живыми, а вместе с жизнью приходит и агрессия как реакция на то, что другой всё время не совсем тот, кого мы хотим получить.

Я думаю, что зрелость в любви вообще не про то, чтобы очистить её от ненависти, злости и напряжения, а про то, чтобы научиться не пугаться их присутствия, не делать из них ни тайного яда, ни оправдания для разрушений. Там, где агрессии дают место, она перестаёт быть подпольной силой и становится частью живого контакта. Там, где её запрещают, она всё равно остаётся, но уже в более запутанном и мучительном виде. И если это признать, становится сильно легче понять не только то, почему мы временами так резко реагируем на любимых людей, но и то, почему отношения начинают дышать свободнее именно тогда, когда в них появляется право на несогласие, на раздражение, на прямую просьбу, сказанную не против любви, а как раз ради неё.