Тема смерти возникает в терапии очень часто. Не всегда напрямую - редко кто, кроме ипохондриков, приходит и с порога говорит: «Я боюсь умереть». Но страх смерти прячется под множеством масок: тревога за здоровье, панические атаки, внезапная потеря смысла жизни или острое одиночество.

Я замечаю его и в себе: стоит задержаться в тишине, как из глубины сознания выплывает беспокойная мысль о конечности, о том, что однажды меня не станет. И почти автоматически психика старается эту мысль отогнать, укрыться от нее.

И так как я снова подробно изучаю Ирвина Ялома и его фундаментальную работу «Экзистенциальная психотерапия», сегодня я хочу поговорить о том, как именно мы защищаемся от ужаса небытия - и к каким хитроумным уловкам прибегает наш ум, лишь бы не смотреть страху в лицо.

Ирвин Ялом, знаменитый психотерапевт-экзистенциалист, выделяет две важные психологические стратегии, с помощью которых человек бессознательно пытается совладать со страхом смерти. Первая - это фантазия о неком внешнем спасителе. В глубине души нам хочется верить, что существует кто-то (или что-то), что убережет нас от гибели. Вторая - идея собственной исключительности: стойкая вера в то, что со мной уж точно ничего страшного не случится, что я особенный и как-нибудь выкручусь из лап смерти. Проще говоря, либо придет условный спаситель и спасет меня, либо я сам обладаю каким-то уникальным иммунитетом к роковым исходам.

Ялом описывает эти иллюзии как классические защитные механизмы, возникающие при осознании смертности. Мы верим в свою особенность (будто нас не коснутся обычные ограничения вроде болезней и старения) и/или верим в спасителя, который в последний момент вытянет нас из бездны.

Эти психологические убежища формируются довольно рано. В детстве у каждого из нас был настоящий спаситель - родитель или другой заботящийся взрослый, кто, казалось, мог отвести любую беду. Если мы испугались грозы, родители успокоят; если заболели - найдется доктор и лекарство. Ребенку естественно верить, что рядом есть всемогущий защитник. Одновременно в детском сознании крепка и другая вера: в собственную магическую неуязвимость. Дети ощущают себя центром вселенной, а смерть - чем-то невозможным далеко в будущем. Они словно заключают негласный контракт с миром: со мной-то ничего плохого не случится. Эти убеждения - нормальная часть развития, своего рода “подушка безопасности” для психики, не готовой осознавать всю правду о жизни и смерти.

Проблема в том, что, вырастая, мы зачастую не до конца расстаёмся с этими детскими убеждениями. Мир становится сложнее, наивная детская магия улетучивается, но глубоко внутри продолжает теплиться иррациональная надежда: может, есть кто-то всесильный, кто меня спасёт? Или: уж я-то смогу как-нибудь выкрутиться, отличусь от других, избегну общей участи. Подобные мысли могут вовсе не осознаваться. Редко кто ходит и думает впрямую: «Я бессмертен» или «меня спасёт супергерой». И тем не менее эти установки проявляются исподволь, влияя на наше поведение и образ мыслей.

Фантазия о внешнем спасителе принимает множество обличий. Классический вариант - религиозная вера. Идея Бога-спасителя, загробной жизни или перерождения даёт человеку утешение: смерть воспринимается не концом, а переходом, и всемогущий Отец не оставит своё дитя даже в час последнего испытания. Даже вне религии люди склонны идеализировать фигур, которые будто обладают силой защитить от хаоса жизни. Это может быть харизматичный лидер, гуру, духовный наставник - кто-то, кому «виднее» и рядом с кем не так страшно. В терапии нередко встречается перенос, когда клиент бессознательно хочет видеть в терапевте такого всемогущего спасителя. Да и сами психологи, честно признаться, иногда ловят себя на фантазии, что сумеют спасти своих клиентов от страданий, будто обладают особым ключом к их спасению.

В современном мире роль спасителя может играть и более приземлённая вещь: например, наука и технология. Вера, что медицина, врачи или генные инженеры вот-вот разгадают секрет вечной жизни и избавят нас от необходимости умирать. Или надежда, что если строго соблюдать все рекомендации ЗОЖ, контролировать питание, сон, каждый шаг и пульс, то неприятности обойдут стороной. Мы как будто говорим себе: «Если буду достаточно хорошим и осторожным, судьба сделает для меня исключение». Ещё вариант - поиск идеального партнёра, который даст чувство абсолютной безопасности. В душе может жить образ, что встретится кто-то настолько сильный и заботливый, что рядом с ним можно будет забыть обо всех опасностях. В конечном счёте, все эти сюжеты - про одно: найдётся сила извне, которая меня прикроет от непоправимого.

Идея собственной исключительности - другая сторона монеты. Если в первом случае человек полагается на другого, то здесь опора делается на собственное особое положение во Вселенной. Страшные новости по телевизору? Да, случается всякое, но где-то внутри шевелится мысль: «со мной такого не может быть, я ведь не как они». Молодость вообще склонна ощущать себя неуязвимой: недаром юные часто рискуют без оглядки, будто проверяя мир на прочность.

Им свойственно чувство, что смерть происходит где-то далеко, с кем-то другим, а я - исключение из правил. Да и не только молодые - многие из нас, даже повзрослев, тихонько лелеют фантазию о особом предназначении. Будто у меня есть некая миссия, уникальная роль, и пока она не выполнена, мир не посмеет меня забрать. Смерть представляется нелепой нелогичной случайностью, которая случается с другими, менее осмотрительными или менее удачливыми, но не со мной.

Такие убеждения часто подпитываются примерами из культуры. В мифах и сказках герой нередко получает охранные талисманы, волшебную помощь - или сам оказывается «избранным», кого нечистая сила не тронет. Современная культура, хотя и циничнее, тоже любит сюжеты о избранности. Нас с детства окружают истории о героях с особой судьбой - от сказочных принцесс до «мальчика-который-выжил». Раз за разом транслируется мысль: если ты достаточно хороший, храбрый, талантливый (подчеркните нужное), то опасность тебя обойдёт, а жизнь наградит. Всё это понемногу формирует ощущение, что где-то есть особый пропуск в вечность, который лично у нас в кармане.

Конечно, сознательно мы можем и не разделять никаких мистических идей о неуязвимости. Но проверить наличие иллюзии исключительности просто: стоит появиться реальной угрозе, и первая реакция - удивление, даже возмущение: «Со мной этого не должно происходить!».

И внешний спаситель, и ощущение личной исключительности - очень понятные, человеческие способы справиться с неотвратимостью смертного конца. В каком-то смысле, они помогают нам функционировать, не впадая в ужас ежедневно. Однако цена за эту иллюзию может быть высока. Дело в том, что эти убеждения - довольно хрупкие. Рано или поздно реальность начинает их точить, как ржавчина точит железо.

Человек, всю жизнь веривший в милость небес и защиту некой высшей силы, может оказаться в жестоком кризисе веры, столкнувшись с настоящим несчастьем, у него в голове никак не может уложиться, как милосердный Бог мог так жестоко с ним обойтись?

И чтобы как-то решить этот когнитивный диссонанс, такому человеку ничего не остается, кроме как верить, что вся боль и все страдания - тоже часть великого замысла. Однако у многих убедить себя в этом глубоко внутри так и не получается, ведь чем сильнее была надежда на спасителя, тем сильнее разочарование, вплоть до экзистенциального отчаяния.
Похожая ловушка подстерегает и тех, кто внутренне ощущает себя исключительным. Жизнь способна больно ткнуть нас носом в нашу же уязвимость. Болезнь, несчастный случай, смерть близкого - любое мощное столкновение со смертью как бы кричит: никто не застрахован.

Именно на этой основе и работает хорошо знакомая моим читателям ипохондрия. Хотя внешне она маскируется под страх болезни, гораздо чаще это наша глубинная вера в то, что с помощью контроля можно договориться с реальностью, обойти её жесткие законы, выторговать себе особые условия. Если я буду достаточно внимательно следить за телом, вовремя замечать сигналы, правильно интерпретировать ощущения, проверять, перепроверять и ещё раз проверять, то, возможно, я смогу предотвратить непоправимое. Как будто внимательность и тревога могут заменить принятие конечности, а контроль способен сыграть роль того самого спасителя.

В этом месте ипохондрия становится самой настоящей формой сопротивления реальности. Реальности, в которой тело уязвимо, жизнь непредсказуема, а смерть не подчиняется нашим усилиям. Человек с ипохондрией как будто говорит себе: да, другие могут болеть и умирать, но если я буду достаточно осторожным, достаточно умным и достаточно напряжённым, то со мной этого не случится. Здесь и прячется та самая иллюзия исключительности, только замаскированная под заботу о здоровье и ответственность.

И тревога в этих состояниях возникает не потому, что с телом происходит что-то страшное, а потому что психика постоянно натыкается на предел своего всемогущества. Контроль не работает так, как хотелось бы. Тело продолжает жить своей жизнью, ощущения появляются и исчезают, анализы не дают абсолютных гарантий, а любое новое ощущение снова напоминает о том, что никакой окончательной безопасности не существует. В этот момент тревога вспыхивает как сигнал: реальность не поддаётся управлению, а вера в собственную исключительность дала трещину.

Поэтому ипохондрическая тревога так плохо поддаётся логике и успокоениям. Она питается не незнанием, а внутренним конфликтом между желанием быть в безопасности навсегда и невозможностью этой безопасности. Пока вы верите, что вопрос можно решить ещё одной проверкой, ещё одним обследованием или ещё одним объяснением, тревога будет возвращаться снова и снова, потому что вы стараетесь решить экзистенциальную задачу инструментами контроля.

И здесь мы снова возвращаемся к Ялому: столкновение с уязвимостью разрушает фантазию исключительности, и психике приходится либо бесконечно латать эту фантазию тревогой, либо постепенно учиться жить без неё. Не отрицая страх, не побеждая его, а признавая: я не особенный в смысле неуязвимости, но я живой, и именно поэтому мои чувства имеют значение. Ипохондрия же остаётся попыткой прожить жизнь так, будто с тобой можно договориться отдельно, и именно поэтому она так изматывает.

Важно отметить, что оба упомянутых выше механизма - отрицание смерти под разными масками - не только иллюзорны (ведь, увы, ни один спаситель не гарантирует бессмертия, и никто не действительно исключение), но и чреваты побочными эффектами.

Если человек уповает на всемогущего спасателя, он может не брать ответственность за свою жизнь, откладывать решения, быть в пассивной позиции. Если же он убеждён в личной неуязвимости, то может, наоборот, переоценивать свои силы, игнорировать разумную осторожность или не завершать важных дел, полагая, что время у него безгранично.

И то, и другое в крайностях мешает полноценно жить. Иллюзия бессмертия часто делает жизнь менее осмысленной: ведь если конец не реален, зачем спешить что-то менять или ценить мгновения? Как ни странно, осознанное признание факта смерти способно усилить вкус к жизни, а бегство от мысли о смерти - этот вкус притупляет.

Ирвин Ялом писал, что слишком сильная подавленная тревога смерти может привести к «суженной», обеднённой жизни, жизни больше во имя безопасности, чем во имя роста. Когда мы тратим силы на то, чтобы не думать о смерти, мы зачастую перестаём в полной мере думать о жизни. И наоборот, те, кто сумел хоть немного примириться с мыслью о собственной конечности, часто описывают неожиданный эффект: яркость момента, глубокую ценность простых вещей, освобождение от лишнего.

Конечно, принять смертность - задача, мягко говоря, не из легких. «Как вообще можно жить, зная, что умрешь?» - этот безмолвный крик звучит внутри каждого из нас, и мы просто постоянно глушим его повседневной суетой. Но, как ни странно, признание этого факта приносит с собой не только боль, но и облегчение. Когда больше не нужно тратить энергию на отрицание, появляется пространство для другого. Для чего же? Чем заменить иллюзорные опоры?

На этом месте мои читатели, наверное, ждут оптимистичного вывода - мол, спасение в любви или смысл жизни в детях/творчестве. И любовь, и творчество, и другие большие ценности, безусловно, могут поддержать нас перед лицом небытия. Но я бы не хотел превращать их в очередной щит от страха - иначе мы сделаем из даже самой прекрасной идеи еще одну магическую таблетку. Возможно, подлинная опора не в том, чтобы спрятаться от ужаса, а в том, чтобы понемногу выдерживать его взгляд.

Не внешний кто-то, а наша собственная зрелость и готовность смотреть правде в глаза способна стать тем самым внутренним стержнем, который не сломается. Мы не всесильны - и никогда не были. Мы не исключительны - и в этом есть и утешение: мы разделяем общую человеческую судьбу, а значит, не одиноки в своем страхе. Мы смертны - и именно поэтому каждый прожитый день бесценен.

Так что же даёт сил идти вперёд, если не ждать спасения и не тешить себя бессмертием? Для меня ответом становится признание и принятие: да, жизнь конечна, но от этого она не менее прекрасна. Да, у всех нас нет гарантии, что завтра наступит, и потому наш единственный подлинный ресурс - сегодня.

Вместо того чтобы искать вечную жизнь, я стараюсь искать настоящую жизнь - ту, где мы присутствуем всем сердцем, где важные слова сказаны, где отношения искренни, где каждый день мы совершаем что-то значимое, пусть даже в масштабе одного человеческого сердца. Парадоксально, но факт: когда перестаёшь ждать бессмертия или чуда, начинаешь жить более полно. И страх смерти уже не парализует, а превращается в напоминание: «Ты живой, и время твоё не бесконечно - не трать его напрасно». Именно это напоминание, каким бы болезненным оно ни было, и становится той самой твёрдой опорой, на которой можно стоять, не закрывая глаза на правду и не впадая в отчаяние.