Я довольно часто вижу в супервизии и в работе с клиентами, как человек может быть образованным, рефлексивным, кажется способным анализировать свои чувства, но в близких отношениях он словно теряет внутренний центр. Его внимание разворачивается наружу, он начинает жить реакциями другого человека.

Настроение партнёра определяет его состояние, дистанция воспринимается как угроза, малейшее изменение интонации становится поводом для внутренней тревоги. И мне становится очевидным, что его жизнь строится не изнутри, а вокруг чужой психики.

В таких отношениях мы не просто подстраиваемся, мы начинаем существовать как функция другого. Мы считываем, угадываем, предупреждаем, регулируем себя заранее, чтобы не вызвать раздражения, чтобы не стать причиной конфликта, чтобы не быть отвергнутым. Это может выглядеть как заботливость или высокая способность к эмпатии, но если присмотреться внимательнее, за этим часто стоит отсутствие границы между «я» и «ты». Нет устойчивого переживания своей позиции, своего желания, своего права на отдельность. Есть постоянная настройка на другого и ощущение, что именно в этой настройке и заключается право на существование.

Такие люди чувствуют чужое недовольство как свою вину, чужую холодность как угрозу разрыва, чужую усталость как сигнал к тому, что нужно срочно стать удобнее. И в какой-то момент они уже не могут различить, где их чувство, а где реакция на чужое чувство. Возникает ощущение внутренней пустоты, которое не связано с отсутствием событий в жизни, а связано с отсутствием авторства.

Проблема в том, что отдельность в таком устройстве психики переживается не как свобода, а как риск. Быть самостоятельным означает оказаться вне слияния, а вне слияния возникает ощущение холода, покинутости, потери опоры. Поэтому психика выбирает растворение как способ выживания. Слияние даёт ощущение безопасности, принадлежности, непрерывности связи, и человек бессознательно удерживает его любой ценой, даже если эта цена - утрата собственной субъектности.

Я часто вижу, что для таких людей любовь и поглощение часто оказываются перепутанными. Близость воспринимается как максимальное совпадение, как отсутствие различий, как исчезновение границ. И когда партнёр начинает проявлять свою отдельность, это воспринимается не как естественное движение двух взрослых людей, а как тревожный сигнал, как начало утраты. Тогда включается ещё большее слияние, ещё большее растворение, ещё большее подавление собственных импульсов.

Но беда в том, что чем сильнее мы отказываемся от себя, тем сильнее становится наш страх потерять другого. Потому что если связь - это единственный способ чувствовать себя живым, её колебания переживаются как угроза нашему собственному существованию. Иногда звучит фраза: «Я не знаю, кто я без него», и это будет не метафора, а точное описание внутреннего опыта.

Именно так и работает психологическое поглощение. Это не про инфантильность, а про особый способ организации психики, при котором граница между собой и другим оказывается слишком тонкой, почти прозрачной.

Какие же образом наша психика вообще приходит к такому способу существования? Потому что никто сознательно не выбирает раствориться, никто не говорит себе в подростковом возрасте: «Хочу прожить жизнь так, чтобы не чувствовать себя отдельным». Это формируется намного раньше, в том возрасте, когда психика ещё только учится различать, где заканчивается один человек и начинается другой.

Ребёнок появляется на свет в состоянии почти полного слияния с фигурой заботящегося взрослого. Его переживания ещё не отделены от переживаний матери или того, кто рядом. Он чувствует напряжение, и это напряжение регулируется извне. Он пугается, и его успокаивают. Он радуется, и радость разделяется. И в этом раннем опыте нет чёткой границы между «моё» и «чужое», потому что сама способность к этой границе только формируется.

Постепенно, если среда достаточно устойчива, ребёнок начинает ощущать себя как отдельного. Его чувства признаются, его злость выдерживается, его несогласие не разрушает контакт. Он может быть разным и при этом не терять связь. Именно в этом месте и закладывается ощущение, что отдельность совместима с близостью.

Но если взрослый не выдерживает различия, если он слишком тревожен, слишком зависим от ребёнка или, наоборот, эмоционально недоступен, то процесс отделения начинает искажаться. Ребёнок быстро улавливает, что его спонтанность может нарушить контакт, что его злость пугает, что его самостоятельность воспринимается как отвержение. И тогда он бессознательно делает вывод, что безопаснее сохранять максимальное совпадение, чем рисковать потерей связи.

В таких условиях формируется очень тонкая настройка на другого. Психика учится не столько чувствовать себя, сколько сканировать окружающего. Возникает привычка ориентироваться не на внутренний импульс, а на выражение лица, тон голоса, микродвижения. Это становится адаптацией, которая когда-то действительно помогла сохранить привязанность. И важно признать, что в раннем детстве это могло быть единственно возможным способом выживания.

Главная проблема в том, что эта стратегия закрепляется и переносится во взрослую жизнь. Если вы читаете эту статью, что вы уже давно выросли, и рядом с вами уже не тот взрослый, от которого зависела ваша безопасность, но ваша внутренняя логика при этом может остаться прежней. Близость по-прежнему воспринимается как зона повышенного риска, а различие как потенциальная угроза. И тогда психика автоматически выбирает знакомый способ регулирования - слияние.

Интересно, что такие люди часто не осознают собственную злость. Она как будто не помещается в их внутреннюю картину мира. Если злость появляется, она быстро трансформируется в чувство вины или тревоги. Потому что злость - это про границу, про «мне не подходит», про «я не согласен», а граница в их опыте ассоциируется с потерей связи. И поэтому психика предпочитает отказаться от импульса, чем рисковать контактом.

Тогда, надеюсь, здесь становится понятнее, почему страх потери другого может быть настолько сильным. Речь идёт не только о конкретном партнёре или друге. Речь идёт о повторении раннего опыта.

В этом опыте разрыв означал не просто расставание, а ощущение небезопасности. И хотя объективно взрослый человек может прожить расставание, субъективно его нервная система реагирует так, словно на кону стоит выживание.

Также важно понимать, что в таком устройстве психики формируется особое представление о любви. Любовь начинает ассоциироваться с максимальной слитностью, с полным совпадением, с ощущением, что другой всегда на одной волне. И когда в реальных отношениях неизбежно появляются различия, конфликты, разные ритмы, это переживается не как естественная динамика двух отдельных людей, а как сигнал тревоги. Психика не распознаёт различие как норму, она распознаёт его как угрозу.

Так постепенно складывается жизненный сценарий, в котором человек постоянно стремится к тому, чтобы быть удобным, понятным, предсказуемым, чтобы не раскачивать лодку, чтобы не усиливать дистанцию. Он может даже не замечать, что делает выборы не из своих ценностей, а из страха нарушить слияние. И чем дольше это продолжается, тем сложнее становится почувствовать собственное направление.

Когда клиент с таким способом существования оказывается в терапии, процесс почти никогда не начинается с его заявления «я хочу стать автономным!». Чаще он приходит с тревогой, с ощущением, что в отношениях ему слишком тяжело, что он устал подстраиваться, что его будто бы не замечают. И первое, что становится заметным в работе, это то, как быстро он начинает ориентироваться на терапевта так же, как раньше ориентировался на значимых других. Он внимательно следит за реакциями, старается говорить «правильно», чувствует малейшие изменения в интонации и моментально приписывает им значение.

И к сожалению, зачастую терапия, к которую приходит такой клиент, становится не терапией, а превращается в ещё одно слияние, в ещё одну адаптацию к ожиданиям, и ничего по-настоящему не меняется, и клиент разочаровывается в психологе в частности и психологии в целом. Поэтому правильная работа, я считаю, должна строиться вокруг появления различия. Это не про бунт и не про демонстративную сепарацию, а про маленькие, иногда почти незаметные шаги в сторону собственного переживания. Чтобы ответ на банальный вопрос «А что вы сейчас чувствуете?» не был автоматически согласован с предполагаемой реакцией другого.

Иногда это происходит через обнаружение злости, которую человек долгие годы не позволял себе признавать. Иногда через грусть от того, сколько решений было принято не из себя. Иногда через неловкое, почти детское переживание собственной позиции, которая ещё не окрепла и кажется хрупкой. И каждый такой момент сопровождается тревогой, потому что отдельность внутри этой психической конструкции долгое время была связана с риском потери.

Важно понимать, что автономия в таком случае не возникает как резкий скачок. Она формируется постепенно, через опыт того, что различие не разрушает связь. Человек может сказать «мне это не подходит» и обнаружить, что контакт сохраняется. Может выразить несогласие и не быть отвергнутым. Может выдержать паузу, в которой другой остаётся отдельным, но не исчезает. Этот опыт постепенно переписывает внутреннюю логику. И тогда, со временем, отдельность постепенно начинает восприниматься не как холод, а как пространство.

В этом пространстве возможны два человека, каждый со своими чувствами, ритмами, желаниями. И близость уже не требует растворения, она требует способности выдерживать различие. Это более зрелая, более сложная форма контакта, в которой есть место и совпадению, и несовпадению.

Конечно, этот процесс не линейный. Бывают откаты в старую стратегию, особенно в моменты стресса или неопределённости. Психика естественно возвращается к знакомому способу регулирования. Но если опыт отдельности уже хоть немного встроился в вас, возвращение в полное слияние стане менее автоматизированным. Появляется выбор, а вместе с ним и ответственность за свою жизнь.

И в какой-то момент вы сможете заметить, что страх потерять другого перестал быть равным страху исчезнуть. Отношения остаются значимыми, но они больше не являются единственным источником ощущения собственного существования. Возникает внутренний центр, который не зависит полностью от внешней реакции.

Я считаю, что самым важным здесь становится признание того, что поглощение когда-то было способом выжить. Это не дефект и не слабость, а адаптация, которая помогла сохранить связь в условиях, где она была жизненно необходима. Но взрослая жизнь требует иной формы близости, в которой есть место и для «мы», и для «я».

И, пожалуй, главный сдвиг происходит тогда, когда мы начинаем чувствовать себя не функцией другого, а авторами собственной истории. Не в изоляции, не в холодной автономии, а в живом контакте, где два субъекта могут быть рядом, не исчезая друг в друге. Именно в этом пространстве и появляется настоящая близость, потому что она строится не на растворении, а на встрече.